JA Teline V - шаблон joomla Форекс
17
Sun, Nov

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОРОД

АТТИКА

Другая история города Лаврио

ЕВГЕНИЯ ЕВСТАФИУ

Глядя сегодня на увядающий город с проваленными крышами некогда величественных домов, на обглоданные временем мраморные ступени, на пестрый хлам нелегалов, застлавший выбитые паркетные доски в некогда шумной, светлой зале с хрустальной люстрой, невольно веришь, что перед тобой вовсе не город, а лишь его тень.

 

 

От былого блеска Лаврио, городка, расположенного всего в 55 километрах от Афин на отрезке между двумя величественными памятниками Античности – Парфенона и храма Посейдона в Сунио, младшего брата храма Афины-Паллады, осталось одно воспоминание. Разве что длинный приморский бульвар, рыбацкие шхуны, да дорогие яхты, размашистыми импрессионистическими мазками «наложенные» на аквамариновый эгейский фон, напоминают о том, что город живой.
Лаврио вполне мог бы стать фешенебельным приморским курортом. Близость к столице, к Сунио, хорошая дорожная сеть и наличие порта уже сами по себе являются достаточными предпосылками для развития и процветания туризма. Пассажирские судна, увозящие туристов на кипящие жизнью острова Кеа и Миконос, могли бы бросать якоря в лавреотском порту, а их капитаны – салютовать сотням сбегающих по трапу в поисках развлечений и удовольствий иностранцам и местным туристам. Однако, над Лаврио как будто висит чье-то тяжелое проклятие, не позволяющее городу перейти из черно-белого состояния в цветное и зажить жизнью, достойной его древнего происхождения и некогда привилегированного положения.
Оказавшись на лавреотском кладбище, мне показалось чудным такое обилие иностранных имен, выбитых на старых и новых могильных плитах. Имен в основном итальянских, французских, испанских. Оказалось, что в Лаврио со времени второго рождения серебряных рудников в апреле 1864 года, начали стекаться не только «внутренние» иммигранты - рабочие, приезжающие из провинциальной глубинки в поисках заработков, но и иностранные специалисты и рабочие – европейцы.
Своим блеском и своей нищетой Лаврио обязан серебру, богатые залежи которого дали повод великому трагику Эсхилу еще в 6-от веке до нашей эры назвать его «Серебряным городом» и «Сокровищницей недр». Именно городу Лаврио Афинская республика была обязана своим могучим расцветом. На лавреотском серебре выросли памятники классической архитектуры, в том числе храмы Афины и Посейдона. На серебряные таланты, вычеканенные из лавреотского серебра, Фемистокл снарядил свои победоносные триеры, обратившие в 480 году в позорное бегство персидский флот в битве при Саламине.
Однако, всему когда-нибудь приходит конец. Так, конец пришел и Лавреотским рудникам, чье серебро, казалось, высосала до дна жадная до красоты античность. Во 2 веке нашей эры входы в древние рудники начали прорастать сорняками, домики надсмотрщиков и бараки рабов, день и ночь трудившихся в темноте рудниковых галерей, сровнялись с землей. Город - казна, античный индустриальный центр, точно Спящая красавица, впал на целые шестнадцать веков в летаргический сон, превратившись постепенно в разбросанные вдоль побережья крохотные рыбацкие деревушки с полуграмотным населением, не ведающим о том, куда ведут огромные дыры в земле, и рассказывающим страшные легенды об обитателях подземного мира.
Однако, Лаврио оказался городом-Фениксом, разбуженным к жизни волшебной палочкой. Палочка, разбудившая город, оказалась серебряной. Лаврио возродился и стал не просто сереброносной и свинцовоносной жилой Афин, но самостоятельным, полным жизнью индустриальным центром. Интерес к городу резко потеплел, когда в 1859 году греческий моряк привез на богатую Сардинию кусок руды, добытый в лавреотской шахте, и передал его местным геологам для исследования. Итальянцы с изумлением обнаружили, что осколок лавреотской земли сказочно богат окислами свинца, после чего сын греческого консула в Кальяри немедленно вернулся в Афины в сопровождении итальянского предпринимателя, который готов был заняться разработкой древних шахт и потребовал от греческого правительства разрешения на полный эксклюзив.
Греки тоже не лаптем щи хлебали, а поэтому министерство финансов поручило своему геологу, Андреасу Карделласу, сделать отчет о рудниках Лаврио. Карделлас с честью выполнил свою миссию и обнаружил вдобавок, что окиси были среброносными!
Именно отчет геолога министерству финансов стал поворотным моментом в судьбе Лаврио. Однако, вовсе не грекам выпала честь стать крестными отцами древней подземной сокровищницы, а итальянцу Сальпьери, явившемуся в Грецию в качестве представителя французской компании в 1863 году, и убедившему греческое правительство предоставить ему все права на рудники.
Возрождение лавреотских рудников дало начало тяжелой промышленности в Греции, самой значительной на Балканах того времени, а сам город Лаврио сделался одним из самых знаменитых горнорудных центров в мире. Стремительное промышленное развитие города неизбежно повлекло за собой и развитие культурное. Кто нынче помнит, глядя на изрытые глубокими трещинами-морщинами стены вековых вилл, что именно в  Лаврио впервые появилось телефонное чудо: в 1882 году Сальпьери впервые разговаривал по волшебному аппарату со своей родиной. Именно Лаврио, а вовсе не Афины, были впервые освещены в 1887 году лампами вольтовой дуги. Именно с Лаврио началось становление Афинской биржи: покупка акций лавреотских рудников явилась первым в греческой истории биржевым актом (и связанным с ним впоследствии первым скандалом). А, поскольку самой биржи не существовало и в помине, покупателям продавали акции в помещении кофейни «Прекрасная Греция» на площади Синтагма. Но всем вышеизложенным первенства Лаврио не ограничиваются: первая железнодорожная линия была построена в 1884 году именно для того, чтобы соединить Лаврио с Афинами, и первые профсоюзы греческих трудящихся были организованы именно в Лаврио, где сосредотачивались основные массы индустриальных рабочих.
Лаврио из рыбацкой деревушки быстро превратился в город с утонченным обществом, живущим за счет богатых металлом руд и евшим в буквальном смысле на серебре. Жизнь в городе протекала на двух уровнях: над землей и под землей, где тысячи мужчин днем и ночью автоматическими движениями поднимали и опускали заступы, добывая средства к роскошной жизни наземного общества. Редкий и дорогой электрический свет не гас ни внизу, ни наверху: только наверху горели тысячами огней хрустальные люстры, освещая искрометные балы высшего лавреотского общества, а внизу редкие тусклые лампочки освещали изрытые оспой, пропитавшиеся свинцовой пылью, почерневшие лица шахтеров.
Греческое Эльдорадо, как справедливо называли Лаврио, привлекало толпы европейцев, самого разного пошиба. Специалистов – геологов и инженеров - безусловно, манило сказочное богатство лавреотских недр: недаром современные геологи утверждают, что в земле Лаврио сосредоточено 280 из 3800 видов ископаемых, существующих на нашей планете, то есть, целых 7,4%! На кипящих жизнью улицах и площадях Лаврио звучала итальянская, французская, испанская, русская, немецкая речь. Итальянские инженеры, испанские прорабы, французские портные и парикмахеры переселялись сюда вместе со своими семьями. Греки роднились со своими средиземноморскими соседями, создавались новые, многонациональные семьи – как на земле, так и под землей. Плелись жаркие любовные идиллии – как на земле, так и под землей. Под землей зарождались и разворачивались романы, которые не одобрялись наверху. А таких тоже было немало. Бесконечный, затейливый лабиринт помогал тайным любовникам: галереи шахт уходили не только глубоко под землю, но и разветвлялись практически под всей территорией южной Аттики, достигая мыса Сунион, берегов Анависоса. С подземными галереями Лаврио связано множество романтических и страшных легенд, одну из которых я услышала от старого жителя Лаврио незадолго до его кончины в этом году. На его похоронах на новом лавреотском кладбище я и увидела мраморные стелы с католическими крестами и певучими итальянскими и грассирующими французскими именами, а длинный похоронный кортеж, протянувшийся по улицам города, давая возможность городу проститься со своим старожилом, стал моим проводником в этом, казалось, отверженном современной цивилизацией городе.
Зачем я поехала тогда, около двадцати лет назад, в Лаврио? Не затем, конечно, чтобы сделать репортаж о лагерях нелегальных иммигрантов из Азии и Африки и их жизни об за колючей проволокой: тогда о проблеме иммигрантов вообще никто не рассуждал. Оказалась я в Лаврио со своими греческими друзьями, куда мы отправились шумной компанией за свежей рыбой, которой нынче славился лавреотский рынок не менее, нежели в древности своими серебряными рудниками. Один из моих друзей был родом из Лаврио. Правда, будучи уже долгие годы служащим высшего эшелона одного из центральных греческих банков, он старался тщательно замаскировать свое лавреотское происхождение и только отнекивался, когда мы просили его показать дом, где он родился и гимназию, которую он окончил перед тем, как стать многообещающим студентом Афинского экономического университета. Мы подолгу останавливались перед каждым рыбным прилавком – либо, чтобы поглазеть на оранжевых омаров с толстыми клешнями, либо для того, чтобы выбрать из горы красных креветок с темными, как у тигра, полосами, «экземпляры» покрупнее, «для углей», как говорят греки, или же, чтобы поиграть с живыми крабами, прежде, чем их варварски ошпарят кипятком в прирыночной рыбной таверне.
Вдруг узкая дорожка, разделяющая рыночные прилавки, вспенилась, наполнилась бегающим взад-вперед народом, и, наконец, мы увидели причину такого переполоха. На низкую табуретку, на которой обычно сидят чистильщики туфель, опустился, уронив голову на грудь, совсем седой старик. Его покупки – креветки и мелкая рыбешка – рассыпались из кульков по мостовой, и лавочники, с детства знакомые со стариком, бросились растирать ему остекленевшие руки и щеки. Молодая девушка – лавреотская врачиха - тоже попыталась привести старика в чувство, но все ее попытки оказывались тщетными.
Мой лавреотский друг сделал нам знак, и мы, больше ничего не покупая, гуськом ретировались к выходу с рынка на площадь. Уже потом, за чашкой кофе в одной из самых старых кофеен города, бывшей некогда складом, его отец рассказал нам историю умершего на наших глазах старика.
Старый Мицос, владелец крохотной скобяной лавки на окраине Лаврио, был сыном красавицы-француженки Жюли, гувернантки детей самого знатного адвоката города, и его младшего брата Александра, инженера-химика, работающего во французской компании Сальпьери, которого адвокат вырастил и любил как сына. Никто не знал, сколько Мицосу было лет: некоторые говорили, что за сто, другие – за сто десять. Люди в Лаврио рождались, старели, умирали, а Мицос все жил и жил, точно памятник из плоти и крови навсегда уходящей эпохе.
Идиллия его родителей была стремительной и трагичной. Работодатель Жюли пригрозил ей, что отправит ее назад, в провинциальный городок на севере Франции, если она не оставит в покое его брата. От страха, что хозяин исполнит свою угрозу, и она никогда более не увидит своего возлюбленного, Жюли тяжело заболела. Врач, которого адвокат вызвал к больной, поставил диагноз: гувернантка ждала ребенка.
Адвокат не мог даже вообразить себе, что в их семью войдет иностранка, и к тому же католичка и бесприданница. Он и его жена целыми вечерами просиживали перед камином, придумывая план избавления от француженки. Если попытаться отослать Жюли обратно во Францию, то Александр непременно последует за ней, или, что еще невыносимее, женится на ней. Семья адвоката всегда смотрела сквозь пальцы на любовные приключения Александра с молоденькими актрисами итальянской театральной труппы. Но история с француженкой, похоже, становилась слишком серьезной. Александр казался без памяти влюбленным, и адвокат боялся, что, узнав о беременности Жюли, он непременно решит связать с ней свою жизнь.
Выход их положения нашла жена адвоката, которая была особенно зла на гувернантку и своего деверя. До появления в доме француженки все складывалось очень удачно, Александр, как будто, не возражал против брака с ее племянницей. И вдруг черт дернул адвоката взять в дом молоденькую гувернантку, которую почему-то уволил самый знаменитый акушер города!
План адвокатши был очень прост. Поздно вечером в квартиру Александра постучал слуга адвоката, который, запинаясь, сообщил ему, что Жюли срочно увезли в Афины с высокой температурой. Ночь обещала быть дождливой, и Александр, чтобы сэкономить время, и быстрее попасть в столицу, решил воспользоваться подземными галереями, которые знал, как свои пять пальцев. Между тем, адвокат сговорился с начальством рудников, чтобы Александра непременно задержали в Афинах, по крайней мере, недели на две.
Когда Александр не появился в доме адвоката ни на следующий день, ни через день, Жюли забеспокоилась. Ее же хозяева были абсолютно спокойны: план удался на все 100%! Через неделю хозяйка сообщила Жюли, что Александр обручился в Афинах и возвращаться в Лаврио не собирается. Еще через неделю шахтеры, работающие в самом дальнем туннеле, обнаружили остывшее тело Александра, который так никогда и не добрался до Афин. Как он заблудился в подземных галереях, никто так и не смог объяснить.
Судьба Жюли оказалась не менее трагичной: девушка чахла и увядала с каждым днем все больше и больше. Казалось, она жила только для того, чтобы родить на свет сына своего возлюбленного. На второй день после родов, Жюли исчезла .Ее нашли в том же месте, где обнаружили и Александра, хотя Жюли не только не знала расположения галерей, но никогда и близко не подходила к входам в шахты.
С тех пор шахтеры не раз рассказывали о легкой тени в белоснежной тунике, которая показывается в конце галереи, когда в нее входят рабочие. Сырой воздух в шахте тогда заметно теплеет, как будто в ней прибавляется света, и у работающих как-то легчает на душе: призрак молодой женщины не пугает, а, скорее, ободряет, и тяжелая работа больше не тяготит, не чувствуешь обреченности, а, наоборот, видишь в конце галереи синий круг неба и кусочек лазурного моря.
Говорят, что жители Лаврио обладают удивительными способностями. Так, другая легенда рассказывает нам об инженере Французской компании управления рудниками, неком Жероме Матиасе, который тяжело заболел бронхитом, находившись по поручению начальства в Стилиде. В один из дней, лежа в клинике доктора Петридиса и находясь под влиянием лекарств, Матиас увидел, как противоположная стена сделалась абсолютно прозрачной и на ней, точно на киноэкране появился его двухлетний сын Яннис. Мальчик протягивал к нему руки и просил о помощи. Матиас только успел произнести: «Сынок!», как почувствовал, что какая-то сила толкает его назад, на подушки и снова впал в коматозное состояние. Очнувшись, инженер рассказал Петридису о своем видении, и тот, как мог, успокоил больного. Но вечером того же дня инженер получил письмо из Лаврио, в котором говорилось, что его сын скоропостижно скончался от дифтерита. У французского инженера появились телепатические способности, которые отныне сопровождали его всю оставшуюся жизнь.
Возрождение Серебряного города длилось менее ста лет, а увядание его началось столь же стремительно, сколь и расцвет. В наследство своим жителям - и тем, кто успел поработать на рудниках, и их детям – он оставил не только многочисленные легенды и сверхчеловеческие способности, но и болезни. Влияние свинца сказывается повсюду, и исследование, проведенное специалистами среди школьников Лаврио, показало, что свинец изменил их и физически: девочки, родившиеся в Лаврио – гораздо более узкоплечи, нежели их сверстницы в остальной Греции, а у лавреотских мальчиков –  гораздо более узкие бедра.
Вот уже двадцать лет, как никто не занимается добыванием руд из лавреотских шахт. Город постепенно вновь превращается в рыбацкий поселок с обваливающимися, некогда богатыми домами, с лагерем для нелегальных иммигрантов, которые живут немногим хуже, чем многие из долгосрочно безработных греков. Формально рудники принадлежат Политехническому Мецовскому Университету, и только его сотрудники имеют право на вход в шахты. Однако, секретом Полишинеля в Лаврио является то, что подземные галереи продолжают жить кипучей жизнью! Современные искатели приключений и кладов, вооруженные лампами и заступами, забираются в шахты в поисках красивейших голубо-зеленых камней и разных других драгоценных ископаемых, которых, как мы уже сообщали целых 280 видов в подземной сокровищнице Лаврио. Подземный маркетинг работает как часы, за добытые богатства платят евро, долларами, иенами. Когда месяцами затрудняешься найти работу, то спуск в бессолнечное подземелье не кажется таким ужасным. Даже в галерею «Мария» проникают, хотя там недавно был найден человеческий скелет. Марией звали молодую гречанку, которую, как рассказывают, во время оккупации немцы заперли в своем подземном штабе, где она готовила им еду, обстирывала их и обглаживала.
Рассказывают, что в Лаврио есть группа людей, которая занимается исключительно добыванием ценных полезных ископаемых. Главное – найти минерал в хорошем состоянии. Причем, в поход по галереям не берут, кого попало: бригады добытчиков состоят исключительно из родственников, а честь первого удара киркой традиционно выпадает на долю самого старшего, того, кто всю свою молодость «проел» под землей. Таких остается все меньше и меньше, но им на смену приходят другие, которые постепенно обучаются распознавать ценные минералы и не наносить им вреда своими заступами. Кстати, добытчик минералов должен быть, как жокей – малорослым и худым, иначе он может застрять в галерее, которая зачастую резко сужается.
Покупателей минералов хватает с лихвой. Это немцы, бельгийцы, швейцарцы, которые терпеливо ждут, сидя в кофейнях Лаврио за кружкой пива, а затем, не торгуясь, отстегивают за добытое сокровище, сколько запросят добытчики. Скупые итальянцы и французы пытаются проникнуть в галереи самостоятельно, но дальше входа двинуться боятся. Они торгуются за каждую крупицу минерала до полного изнеможения, и местные предпочитают не иметь с ними дела вообще.
Добыча минералов из галерей Лаврио – занятие нелегальное, уголовно наказуемое. Но полиция смотрит сквозь пальцы на нарушения закона: все понимают, что «цыпленок тоже хочет жить». Тем более, что полиция обязаны вмешаться лишь тогда, когда официальный иск предъявит сам Политехнический Университет, чего никогда до сих пор не случалось. Хотя, что за ерунда! Даже если полиция и захочет поймать искателей подземных кладов, ей это вряд ли удастся: можно узнать, в каком именно месте нарушитель вошел в галерею, а вот догадаться, где он из нее выйдет – практически невозможно. Галереи разветвляются под землей на сотни километров, и, войдя в подземелье в Лаврио, добытчики металлов выбираются на белый свет где-нибудь в Сунионе, где их поджидает автомобиль.
Сегодня история Серебряного города разворачивается под землей. И ее можно узнать, только всмотревшись внимательно в лица жителей Лаврио, в старые, добротные дома, которые уже начинают обваливаться, вслушавшись в рассказы и легенды старожилов города, которых нетрудно – стоит только захотеть! – обнаружить на рыбном рынке и в живописных кофейнях города.
Надо только ухватить тонкую ниточку, чтобы размотать весь клубок 2,5-тысячелетней истории Серебряного города. Эта ничтока выбивается из клубка на центральной площади города, там, где стоит обезглавленный памятник Сальпьери, человеку, которому современный Серебряный город обязан всем - как великим добром, так и великим злом.



 

Add comment


Security code
Refresh