JA Teline V - шаблон joomla Форекс

Одиссея русского эмигранта

РУССКОЕ НАСЛЕДИЕ В ГРЕЦИИ

Кричевская Евгения

  Октябрьская революция и ветер «космических» перемен в бывшей Российской империи, прибили в 20-ых годах колоссальным цунами к берегам греческим российских греков – почти 50 тысяч человек, которым государство тут же давало греческое гражданство.

Русские эмигранты могли стать гражданами Греции после тщательной проверки и трехлетнего пребывания в стране. Многие русские эмигранты отнеслись к Греции как к перевалочному пункту, отправлялись дальше – в Европу, Америку, даже в Азию, другие оседали – «ненадолго» и...навсегда – пользуясь спросом на инженерные и технические профессии, очень высоко ценившиеся тогда в Греции. (Как гласит греческая пословица, нет ничего постояннее временного!) Еще больше поредела русская колония в Греции после окончания Второй мировой войны и с началом войны гражданской.
Чтобы представить себе, какой путь пришлось пройти многим первым, осевшим в результате в Греции русским, эмигрантам, приведем письмо одного из них, инженера-топографа Александра Стекурского, написанное им в 1986 году, в 92-х летнем возрасте и обращенное к администрации Русского Дома для престарелых в Аргируполи, где он хотел «успокоиться».  2014 год – год 120-летия Александра Степурского.
Моя биография
«Родился я в небогатой чиновничьей семье в г. Харькове 20 августа 1894 года. Рано потеряв своих родителей (отец мой умер 42-х лет, когда мне было неполных 10 лет, а через два года за ним последовала и моя мать), остаток детства и юность я провел в семье моего опекуна наравне с его пятью детьми.
По окончании Харьковской 4-ой Гимназии в 1914 году, я поступил в Демидовскаий Юридический Лицей, предполагая, окончив Лицей в три года, поступить в Военное Училище вместо отбывания обычного срока воинской повинности, дальше, пользуясь правом поступления на последний (третий) курс Александровской Военно-Юридической Академии, окончить таковую и продолжать службу по военно-судебному ведомству. Однако, война и революция смешали все карты. По прохождении второго курса Лицея, я был призван на военную службу и командирован в Ташкентское Военное Училище 1 октября 1915 года портупей-юнкером и одним из лучших по стрельбе, я был произведен в офицеры и оставлен при Училище в прикомандировании на восемь месяцев в помощь курсовым офицером. Там меня и застала февральская революция 1917 года.

александр_степурский


По отбытии командировки, я взял вакансию в 6ой Сибирский Стрелковый полк, стоявший в г. Мерве Закаспийской области на стыке границ с Персией и Афганистаном. Октябрьский переворот, когда я находился в укреплении Серахс с полуротой учебной команды полка на самой границе с Персией, прошел совершенно незаметно. В полку я оставался до самого последнего дня демобилизации Старой Армии сначала в качестве старшего офицера Учебной команды, а последние пол года, замещая должность адъютанта Мервского гарнизона. Будучи уволенным от военной службы в мае 1918 года, мне пришлось очень долго оставаться свободным, так как уже в июле того же года началось возстание против большевиков и образовался, так называемый Асхабадский фронт. И я и мой двоюродный брат А.И. Трусковский, естественно, приняли самое деятельное участие в организации военных действий, но, к сожалению, уже в конце августа отряд, где находились мы оба, был отрезан от Мерва и попал в безвыходное положение. Впереди находилась крепость Кушка с довольно сильным красным гарнизоном, в тылу, занятый большевиками Мерв, вправо безводная,трудно-проходимая пустыня Каракумы, влево афганская граница. Отойдя в последний перед границей городок, мы задержались там целых три дня. И только узнав, что на ближайшей станции железной дороги появились из Мерва три эшелона красноармейцев, явно направленных для ликвидации нашего отряда, мы, отпустив по аулам туркмен, составлявших контингент отряда, в количестве девяти человек (семь офицеров и двое штатских) были принуждены уйти к границе. Будучи настигнутыми и окруженными красными, нам пришлось с трудом переходить пограничную реку Мургаб под их жестоким огнем. Операция эта прошла для нас вначале благополучно и мы все, без потерь, оказались в Афганистане. Афганцы приняли нас очень радушно, и мы провели в Афганистане 18 месяцев, считаясь «гостями
Эмира». При обстоятельствах, достойных эпизода из «Тысячи и одной ночи» Шахерезады, А.И. Трусковскому удалось осуществить переезд из Мерва в Афганистан своей жены, а на десятый день ее приезда у них родился сын Игорь, ставший первым европейским ребенком, родившимся в Афганистане. В результате очередного дворцового переворота, когда Эмир Хабибулла Хан был убит, и троном завладел его младший сын Аманулла, политическая обстановка изменилась не в нашу пользу, и мы не без труда добились разрешения переехать в Британскую Индию.
В ноябре 1919 года мы, пройдя через знаменитый «Хайберский проход» в отрогах Гималаев, прибыли в Пешавер, а оттуда были перевезены в Белгаум, в районе Бомбея. Это было очень интересное, незабываемое путешествие через большую часть Индии. Неизвестно по каким соображениям, англичане продержали нас в Индии на правах интернированных до конца 1920 года, когда стало известно о крушении Белого движения на юге России и эвакуации Добровольческой армии. Прошел слух, что всех русских из Индии, Месопотамии и т.п. предполагается отправить во Владивосток, где еще висело на волоске «правительство братьев Меркуловых», при поддержке японцев. Было совершенно ясно, что из такой затеи ничего хорошего ждать не приходится и я, воспользовавшись тем, что по месту рождения я оказался «украинцем», подал заявление с просьбой отправить меня на «родину», находившуюся в то время под управлением «Гетмана Скоропадского», а фактически под оккупацией немцев. Моему примеру последовал и А.И. Трусковский. Англичане охотно нашу просьбу удовлетворили, причем совершенно случайно нами был указан порт Салоники, как конечный пункт. Таким образом в начале 1921 года после 25-дневного путешествия через Индийский океан, Красное море, Суэцкий канал и Средиземное море, я оказался в Бриндизи (Италия), а затем и в Салониках, где был очень приятно удивлен, найдя хорошо организованный «русский лагерь Харилау», в котором и остановился в ожидании приезда семьи Трусковских, а по их приезде, составив одну семью, мы и задержались в Салониках на неопределенное время.
В первые годы, без знания языка, было трудновато, однако, ни лопаты, ни кирки в руки брать не приходилось – перебивались ручным трудом, сбывая то, что производилось днем, по вечерам в кафе и ресторанах. Очень помогло знание французского языка, так как, за малым исключением в то время почти все офицеры и другие интеллигенты говорили по-французски.
В числе первых пяти человек, русских, воспользовавшихся законом, дававшим право принятия греческого подданства после 3-х лет пребывания в Греции, я и А.И. (так я буду называть моего кузена Авенира Иосифовича Трусковского) с 1 января 1925 года стали гражданами Греции. В июне того же года мы всей семьей переехали в Танжер (интернациональная зона Марокко), где мне удалось, при посредстве одноклассника по Гимназии, получить место надсмотрщика на постройке железной дороги Танжер-Фэс. По приезде на место, А.И. без труда устроился чертежником в той же компании, но благополучие наше было непродолжительным: в конце того же года возстание черного племени Риф под руководством Абд лль-Крима, приняло такие размеры, что Компании пришлось свернуть работы и все служащие были уволены без вской компенсации. Условия жизни в Танжере оказались очень неблагоприятными и нам пришлось пережить трудное время, пока, совершенно случайно подвернулась декоративная работа в театре г. Лараша в испанской зоне Марокко, позволившая нам переехать в Испанию, в Севилью, где, благодаря большому спросу на веера, разрисованные вручную, нам, работая в «четыре руки», удалось в сравнительно короткий срок сэкономить нужную сумму для возвращения в Грецию. Возвратившись в Салоники в июне 1927 года «на старое пепелище», мы нашли большие перемены: город начал быстро отстраиваться, торговля и весь уклад жизни принял совсем другой вид в связи с переселением турок и болгар и прибытием беженцев из Малой Азии велись большие работы по их устройству, а две крупных Компании (не помню, американцы или англичане) интенсивно работали по осушке болот. Технического персонала явно не хватало и для его пополнения даже были приглашены из Югославии и Болгарии две группы русских топографов. Освежив свои знания топографии, полученные в Военном Училище, и пополнив их из учебника геодезии, я легко устроился на службу в «Эпикизмос». В течение двух лет службы в «Эпикизмосе» я заочно прошел «курс постройки шоссейных и грунтовых дорог и мостов», и, оставив службу в «Эпикизмосе», с 1930 года я начал работать по дорожному строительству, сознательно решив посвятить всю свою жизнь служению развития этого пришедшагося мне по душе края.
Все годы до начала войны с Италией прошли для нас вполне благополучно и в полном достатке. Я работал с увлечением и безпрерывно в дорожном деле и на осушках и орошении полей, на водоснабжении населенных пунктов, на разделе земельных участков для малоземельных крестьян и т.д., стараясь выбирать случаи наибольшей надобности и , не избегая работать в наиболее отдаленных и трудных районах. А.И., все время совершенствуясь в своем искусстве рисования акварелью и маслом, не имел недостатка в заказах на картины, рекламы и другие работы. Игорь, проходя курс образования, после окончания реального училища поступил для отбывания воинской повинности волонтером во флот, прошел там школу электротехников и получил диплом электротехника 2-ого рязряда. Начало войны ощутительной разницы в нашу жизнь не внесло. Хотя служба «επαρχιακξής οδοποιϊας» (дорожные работы в провинции) была расформирована, я продолжал работать в канцелярии «номомеханикоса» поденно. В памятный день 6ого апреля, когда немцы начали наступление на Грецию, я находился на болгарской границе, между «1ой и 2ой линией Метаксаса», руководя участком строящейся стратегической дороги Родополиса-фрагма Керкини. Этот первый день новой фазы войны мы еще продолжали работать под налетом «аэропланов-штукас» и пулеметным обстрелом и только поздно ночью получили приказ прекратить работы и возвращаться в Салоники.
В Салониках немцы появились не сразу – непредвиденное сопротивление на линии Метаксаса их значительно задержало. С началом немецкой оккупации картина резко изменилась – потребовалось всего несколько дней, чтобы магазины опустели и на рынках исчезли все продукты кроме лаханиды, хлебный паек (150 гр) стал не регулярным и его качество все время ухудшалось, заработал «черный рынок», не всем доступный. Стало голодно и неспокойно. Моя работа в бюро номомеханикоса, оказавшись под контролем немецкого Landstrassebau (Отдел дорожного строительства) стала не регулярной, платили гроши и давали скудный паек. Немного выручала деревня, где можно было подкормиться и раздобыть кое-какие продукты, хоть это и строго запрещалось. У А.И. работа застопорилась – его клиентура сильно сжалась, а немцы искусством не интересовались. На нашу молодежь со стороны немцев делался нажим в пользу записи в «охранный корпус» даже с угрозой мобилизации. Пришедший пешком из Пирея, куда он уходил с флотом, Игорь, совместно с несколькими своими сверстниками решил уехать в Австрию в качестве «свободного рабочего». За ним последовали и родители, чтобы не терять с ним связи. Эта поездка закончилась для Игоря трагически: по его оплошности лопнули котлы на фабрике, где он работал истопником. Он был судим и, после прощания с родителями, исчез безследно. Без сомнения он был или разстрелян немцами или погиб в одном из «лагерей смерти». По окончании войны Трусковские вернулись в Салоники без него.
Вскоре после окончания войны я устроился на службу в «Υ.Σ.Σ.Υ.Ε.Μ.» в отдел Серэса. Район был безпокойный-шла гражданская война и каждый выезд на работу был сопряжен с риском наскочить на мину или под обстрел. Однако меня подстерегала иная неприятность: 6 января 1950 года со мной поизошел сердечный припадок, потребовавший целых девяти месяцев, чтобы придти в норму. Пришлось оставить службу, закончился и срок страховки в Ι.Κ.Α.  Почувствовав себя способным продолжать работу, я занялся выполнением небольших топографических работ с подряда или принимал участие в таких же работах, бравшихся моими знакомыми. Это было время «тяги» в Америку и А.И. пришла мысль попытать счастья в Новом Свете. Без особой охоты, чтобы не разставаться с Трусковскими, да еще и повидать новые места, я тоже подал заявление на очередь эмигрировать в Америку. Очередь наша подошла к середине 1955 года. Для Трусковских все оказалось в порядке, а у меня при медицинском осмотре обнаружились пятна на легких, что оказалось препятстствием для получения визы. Мне была дана отсрочка на о один год. С большим трудом я уговорил Трусковских ехать без меня, обещав, в случае удачи, немедленно присоединиться к ним. Уехали они в июне 1955 года, а я, после двух годичных безрезультатных отсрочек, так в Америку и не попал о чем нисколько не жалею. Проработав в Америке пять лет – срок необходимый для получения пенсии, А.И. в июле 1960 года возвратился в Грецию., где получая пенсию из Америки, продолжал успешно работать в своей области создав значительную коллекцию акварелей «Старые Салоники», а также видов Афона. Свою идею устроить выставку осуществить ему не удалось – совершенно неожиданно 2 ноября 1962 года он скоропостижно скончался от закупорки кровеносных сосудов. Через пять лет, летом 1967 года пришлось мне похоронить и его жену, Валентину Владимировну. Во время пребывания Трусковских в Америке, умер и мой старший брат, находящийся после пребывания в Галлиполи, в Болгарии, а почти одновременно с В.В. Тирусковской скончалась и моя старшая сестра, остававшаяся в Советском Союзе. Таким образом, я остался совершенно одиноким. В середине 1968 года закончилась постройка 28-миквартирного двухэтажного дома, построенного на средства Всемирного Совета Церквей для русских эмигрантов, живших в Харилау и не имевших средств обзавестись собственностью. В этом доме нашлось место и для меня. Заведование и Управление Домом было поручено Всемирным Советом Церквей  Христианскому Братства Молодежи Салоник (Х.Б.М.С.). с постепенным переходом в его собственность по мере освобождения его русскими. Выбор этот, к сожалению, оказался неудачным, и вследствие нарушения соглашения Х.Б.М.С. с  ВСЦ и Устава Дома, горсти русских, остающихся в Доме, приходится испытывать не мало неприятностей.
Все вышеупомянутое время я неуклонно продолжал свою работу по специальности и закончил ее лишь, достигнув 80-ти лет, почувствовав, что продолжать эту работу мне уже не по силам. Последнюю свою работу (сеть высоких опорных пунктов городка Эгинио района Катерини) я закончил в июне 1974 года, в день объявления мобилизации в связи с событиями на Кипре. После этого какой-то промежуток времени, вплоть до вступления в жизнь закона об обезпечении пенсией от Сельскохозяйственного Страхового Фонда всех греческо-подданных, достигших 70 лет, мне пришлось довольствоваться небольшим вспомоществованием от В.С.Ц., получаемым через Пронию (Собес) из сумм, предназначенных для помощи незастрахованным беженцам из стран Восточного Блока. Вместе с получением этой пннсии, я приобрел таже право на безплатную медицинскую помощь и лекарства
Исходя из рассуждения, что, за малым исключением, людям свойственно при жизни стремление приносить какую-то пользу, я пришел к заключению, что и после смерти не лишнее оказаться чем то полезным, и поэтому 28-2 1979 г. я подписал ответственное заявление, по которому дарю свое тело после смерти Анатомическому Отделу Медицинского факультета Университета Салоник для использования в научных целях. Частным порядком я попросил по миновении надобности, бренные остатки моей земной оболочки сжечь и пепел развеять по ветру на Олимпе или Хортьяте.
Порядка ради могу еще добавить, что, кроме своей работы, я с 1950ого года принимал участие в деятельности Правления Союза Русских Эмигрантов в Македонии и Фракии, а в последнее десятилетие выполнял, как говорится, всю «черную работу», т.е. вел всю переписку, работал на трех машинках с различным шрифтом, выполнял все банковские операции, получал, распределял и раздавал деньги, приходившие для помощи нуждающимся, вел протоколы заседаний и т.п, так что Господам Членам Правления оставалось лишь «слушать», «постановлять» и подписывать протоколы и исходящие бумаги по принадлежности.
«Всему свое время и место», так говорит народная мудрость и не приходится удивляться, что на 92-м году моей жизни у меня уже появляются затруднения при выполнении обычных хозяйственных дел и появилось желание провести предназначенный мне отрезок существования в условиях наиболее благоприятных. Поэтому, если при Вашем благосклонном соизволении, судьбе угодно будет, чтобы я нашел приют в Вашем Доме, ничего лучшего для себя я не представляю.
Март 1986 год 
Александр Стекурский
Из книги Евгении Кричевской «Русские страницы в истории Греции XX-XXI в.в.», Изд. KMG, Афины, 2013, на русском языке.

Add comment


Security code
Refresh